Портал «Расстановщик»
Для города:
Выберите город

Психотерапия и религия

И психотерапия, и религии стремятся к спасению и исцелению души, и та, и другие стремятся через душу спасти и исцелить всего человека. В этом они едины. Но есть между ними и различия, по­скольку психотерапии, своим происхождением обязанной науке и просвещению, свойственен критический настрой по отношению к унаследованным нами религиям. Что для религий во многом цели­тельно, ибо своими открытиями психотерапия вынуждает религии к очищению, то есть к отходу от мифических образов, надежд и стра­хов, к возвращению к корням и истокам.

Душа и «Я»

Однако для психотерапии тоже актуален вопрос, насколько душа сама остается в плену архаичных образов и надежд, и потому тоже нуждается в демифологизации. Достаточно указать лишь на то, что «Я» некоторых психотерапевтов, в его власти над умами и сердцами, тоже является мифическим образом, питающим мифические надеж­ды и стремящимся унять страхи порой почти суеверным путем.

Мифом мне кажется и то, что и религия, и психотерапия рас­сматривают душу как что-то личное. Поскольку если непредвзято посмотреть, как действует душа, мы увидим, что это скорее мы на­ходимся в душе. Что не у нас есть душа и не мы ею обладаем, но мы есть у души и она обладает нами. Что не она служит нам, а мы вме­сте с нашим «Я» привлекаемся ею на службу. Так что вопросов, как по поводу психотерапии, так по поводу и религии, существует не­мало.

Образ действии

Наш образ действий феноменологичен. Это значит, что мы, на­сколько можем, отказываемся от привычного, в том числе и от тео­рий с убеждениями, и вверяем себя познаваемой действительности, какой она, со временем меняясь, себя являет. И ждем, не появится ли из скрытого что-то, что внезапно, подобно молнии, обнажает истину и рассеивает тьму, что приводит к гармонии с действительностью, которая оставляет далеко позади все знания, планы и желания «Я» и своим действием доказывает свою правоту.

Душа и «Я» в религии

Начну с религии и сначала задам вопрос: что происходит в чело­веке, если он считает себя религиозным?

Религиозные люди считают, что они зависят от сил, которых не понимают. К примеру, знают о том, что их жизнь не в их власти. Пе­ред лицом подобного опыта, основа и действие которого остаются для нас окутанными тайной, они занимают позицию почтения, сми­рения или благоговения перед чем-то таинственным, чего мы не по­нимаем. Это подлинно религиозная позиция. Она велит нам скорее сделать шаг назад, чем вперед. Она ни на что не претендует, она — это гармония и покой. Это религия души.

И все же какой-то части души трудно примириться с подобной сдержанностью. Она стремится взять в свои руки таящуюся за явле­ниями действительность, оказывать на нее влияние и заставить ее себе служить с помощью, например, ритуалов, жертв, покаяния, молитв. Это религия «Я».

Правда, в религии «Я» есть некоторые отголоски религии души, ибо она тоже признает действительность — большую, чем мы. Но од­новременно она пытается снять с нее покров тайны и получить ее в свое распоряжение. Что, по сути, является противоречием. Поэтому там, где мы стремимся раскрыть тайну религии и завладеть ею для себя, вместо того, чтобы перед ней остановиться и ее уважать, рели­гия вырождается. Этим для религий и нашей религиозной жизни ука­зан путь очищения. Он идет от «Я» обратно к душе.

Религии откровения

Особое значение для нас имеют религии откровения. Это рели­гии, восходящие к одному человеку, который сказал другим, что по­лучил от Бога откровение, и часто под угрозой вечного проклятия призывает других этому откровению верить. Религии откровения — для нас это прежде всего христианство — являются как бы вершиной религии «Я». И «Я», со всеми присущими ему качествами, здесь не только Бог, о котором говорится, что он себя открыл. Получивший откровение тоже говорит как «Я», которое требует от других подчи­нить свое «Я» его «Я».

Но если здесь тоже объективно рассмотреть происходящее, мы об­наружим, что этот человек говорит тут только о себе, а вера, которой он требует, является в конечном счете верой в него самого. Тем самым он ставит себя выше не только своих приверженцев, но и провозглашенного им Бога, поскольку утверждает, что никого друго­го Бог подобным откровением не одарит, что все другие от подобного откровения отстранены и что сам Бог на веки вечные должен этому откровению подчиниться. Поэтому в просвещении и очищении нуж­даются в первую очередь религии откровения.

Религиозное сообщество

Если внимательно проследить религиозное развитие отдельно­го человека, мы увидим, что его религиозное чувствование, вера и делание начинаются с его привязанности к семье. То есть первые религиозные представления задаются нам семьей. Раньше религия входила в число условий, выполнение которых давало право при­надлежать к семье. Его нарушение воспринималось как отступни­чество и влекло за собой соответствующую кару. Поэтому раньше — а отчасти и сегодня — отступничество от религии семьи восприни­малось не столько как отступничество от религии, сколько как от­падение от семьи, и связывалось со страхом потери права на при­надлежность. При более глубоком рассмотрении этот страх не име­ет никакого отношения к содержанию религии, поскольку сходным образом проявляется в семьях, принадлежащих к разным конфес­сиям, независимо от их учения и практики. Слабее или сильнее он переживается в зависимости от того, насколько серьезно относится к своей религии семья. То же самое касается и так называемой религиозной позиции и позиции атеистической. Они точно так же обязательны — в той степени, в какой являются условиями сохра­нения права на принадлежность к семье.

Эти религии являются религиями группы. Своей религией груп­пы часто отграничивают себя от других. Благодаря ей они чувствуют себя выше других групп и стремятся за счет других расширить влия­ние своей религии и своей группы. Иногда религией они оправдыва­ют угнетение других групп. С аналогичным религиозным пылом от­стаиваются и некоторые политические убеждения, и влияние они имеют аналогичное.

Эти группы являются неким расширенным «Я» и действуют как расширенное «Я». Поэтому групповая религия в еще большей степе­ни является религией «Я». Для нее речь идет не только о том, чтобы овладеть скрытой действительностью, но еще и о власти над другими людьми и группами.

Естественная религия

Однако внутри разных религий существует выходящая за рамки привязанности к семье и группе глубокая личная набожность, хотя и уважающая внешние требования из верности к собственной группе, но внутренне намного перерастающая их содержание. К примеру, мистические течения в христианстве и исламе близки друг другу на­столько, что кажется, будто различий между религиями, из которых они происходят, уже не существует.

Следовательно, над тем, что разделяют традиции, содержания веры и религиозные ритуалы, есть религиозный опыт и религиозная пози­ция, которые являются личными, не зависящими от религии группы. Она связана с общим для всех людей познанием мира и тех пределов, которые он для нас устанавливает. Поскольку эта религиозная позиция одинаково доступна каждому, ее можно назвать естественной религией. Ей не нужны ни учение, ни практика. В противоположность другим ре­лигиям здесь нет превосходства одной религии над другой, нет притяза­ний на власть, нет пропаганды. Здесь каждый сам по себе. Поэтому ес­тественная религия объединяет там, где другие разъединяют.

Естественная религия — это личное достижение, и, может быть, наивысшее. А какого рода, я покажу на примере зарождения филосо­фии. Первым философам, о которых нам на Западе известно, так на­зываемым досократикам, удалось внутренне отказаться от доставших­ся им от предыдущих поколений представлений о человеке и приро­де и вверить себя действительности, такой, как она перед ними лежа­ла, без оговорок и страха. Первое, что они при этом испытали, было удивление — удивление, что что-то есть. Что жизнь возникает из чего-то, что остается скрытым, и что она снова в это скрытое опускается.

Такое удивление перед лицом реальности, какой она себя являет, — это благоговение перед тем, что есть, лишенное стремления этого из­бежать или как-то истолковать. Это смирение перед тайной без же­лания знать больше, чем она сама нам показывает. Это согласие с гра­ницами, которые устанавливает для нас познаваемая действитель­ность, без желания их уничтожить или переступить. Это в высшей степени религиозно, но при этом естественно и смиренно.

Религия как бегство

И напротив, очень многое в унаследованной нами религии пред­ставляет собой попытку уклониться от действительности, какой она себя являет, и искать от нее избавления. Попыткой изменить познава­емую действительность согласно собственным представлениям и желаниям. Дать ей иное толкование, вместо того чтобы принять ее вызов. Раскрыть ее тайну, вместо того чтобы ее уважать. Но прежде всего это попытка устоять вопреки потоку исчезновения. Это попытка «Я» овла­деть непостижимой действительностью и подчинить ее себе.

За этими представлениями стоят архаичные, магические надеж­ды и страхи из тех времен, когда человек убеждался в том, что по-прежнему во всех отношениях зависим, и при помощи магических средств пытался заклинать жуткое и опасное. Из этой архаичной глу­бины души происходит потребность в жертвовании, умилостивлении, искуплении и возможности оказывать влияние. Со временем привыч­ка цементирует эту потребность в убеждения, хотя ничто не указыва­ет на то, что за этими убеждениями стоит реальность. Эти архаичные образы, несомненно, в значительной степени являются переносом человеческого опыта на то, что скрыто. Поскольку такая религиоз­ность переносит опыт уравновешивания, умиротворения, искупле­ния и влияния с человеческих отношений на скрытое другое, о кото­ром мы догадываемся, но которого не знаем.

Тем яснее становится на этом фоне, какой отдачи требует от че­ловека естественная религия, какого очищения духа, отказа от жела­ния влиять и властвовать.

Философия и психология

Безусловной заслугой философии и психологии является то, что они проложили путь к беспристрастному созерцанию действитель­ности и ее границ и тем самым помогли снова обрести признание ре­лигии в ее естественной форме. В области психологии нужно указать на Фрейда, который во многих религиозных представлениях распоз­нал проекции. Или на К. Г. Юнга, обнаружившего в божественных образах идеалы «Я» или заданные архетипы.

Самый радикальный анализ иудейско-христианской религии, ее основ и последствий я нашел у Вольфганга Гигериха в его книгах «Атомная бомба как психическая реальность» и «Борьба драконов. Посвящение в ядерную эпоху» [«DieAtombombealsseelischeWirklichkeit» (Giegerich 1988), «Drachenkampf. Initiation ins Nuklearzeitalter» (Giegerich 1989).]. Они посвящены глубокому иссле­дованию духа христианского Запада. Гигерих доказывает, например, что современные естествознание и техника — всего лишь продолжение основных стремлений христианства и, будучи очень далеки от того, чтобы поставить эти стремления под вопрос, упорно их исполь­зуют и доводят до конца.

Я сам, сравнивая опыт отношений в семье с религиозными пред­ставлениями и религиозным поведением, имел возможность наблю­дать, как отношение к религиозной тайне выстраивается по хорошо знакомым образам и опыту. Уже поэтому одно только представление о Боге как личности кажется сомнительным. Этот Бог наделяется качествами, намерениями и чувствами, заимствованными из опыта, связанного с королями и властителями. Поэтому он, к примеру, на­верху, а мы внизу. Поэтому мы приписываем ему озабоченность сво­ей честью, считаем, что его можно оскорбить, что он вершит суд, на­граждает или осуждает в зависимости от того, как мы себя ведем по отношению к нему. Как идеальный властитель, он должен быть спра­ведливым и благодетельным, защищать нас от невзгод и врагов. По­этому мы еще абсолютно чистосердечно зовем его нашим Богом. Как у короля, у него есть свои придворные — ангелы и святые, и мы сами, быть может, надеемся оказаться однажды в их числе.

Другие модели, которые мы переносим из нашего опыта на свое к нему отношение, — это ребенок и родители, сообщество избранных в семье или роде, деловые отношения к обоюдному интересу и уравно­вешивание «давать» и «брать», отношения между мужчиной и жен­щиной, к примеру, в представлении о священном браке и любовном единении, и, что может быть самое странное, отношение родителей и детей, когда мы, как родители своим детям, предписываем ему, что делать и как себя вести, чтобы он мог быть нашим Богом.

Я наблюдал также, что многим богоискателям не хватает отца, и когда они находят своего настоящего отца, их поиски Бога прекращают­ся. Или что многим аскетам не хватает матери, как, например, Будде.

Такие наблюдения ведут к демифологизации религий, в частно­сти, религий откровения. То есть эти наблюдения показывают, что расхожие религиозные представления являются в первую очередь от­ражением человеческого опыта и потребностей и скорее говорят что-то о нас самих, чем о Боге или Божественном. Эти наблюдения по­нуждают к очищению этих представлений и нашего к ним отноше­ния. Но, кроме того, это означает, что нас снова отсылают к изна­чальному религиозному опыту и тем границам, которые он нам указывает и для нас устанавливает.

Расскажу в этой связи одну маленькую историю. Она называется Пустота:

Ученики покинули учителя и по пути домой разочарованно спросили:

«Что у него искать нам было ?»

На что один заметил:

«Мы вслепую сели в повозку, которую кучер слепой с слепыми лошадьми вперед гнал слепо.
Но если б, как слепцы, мы сами на ощупь двигались, возможно, у пропасти однажды оказавшись, мы посохом своим нащупали б ничто».

Психотерапия и религии откровения

Взглянув теперь столь же непредвзято на психотерапию, мы уви­дим, что некоторые психотерапевтические школы сами стали похо­жи на религию, которую стремились преодолеть, в частности, на ре­лигии откровения. Здесь тоже есть свои основатели и свои апосто­лы, которые объявляют себя их сторонниками и приверженцами их учения. Многое в таком учении может быть правильно, но когда я объявляю себя его сторонником, я сужаю свой кругозор и оставляю без внимания другое, то, что с этим учением не совпадает, или даже с этим борюсь. Так возникают психотерапевтические школы, кото­рые иногда относятся друг к другу так же, как относятся друг к другу религии. Внутри этих школ существует своя ортодоксальность, своя правая вера и правая практика, и в них есть институты, надзираю­щие за следованием истинному учению и практике и исключающие ренегатов.

Другие аналогии с религиями общеизвестны: это вводное обучение, проверка надежности и соответствующей школе морали, ритуал при­ема, посвящение в высший сан, сознание своего превосходства, мисси­онерство и стремление к влиянию и власти. Хотя методы этих школ в значительной степени базируются на результатах исследований, глубо­ком понимании и опыте и приводят к неоспоримым успехам. Но этот пыл и приверженность «своей вере» заставляют относиться к ним с по­дозрением, словно бы здесь замешано что-то еще, некий интерес, кото­рый заключается не только в стремлении помочь другим, но и обратить их, — почти так же, как это происходит во многих религиях.

Однако, как и внутри религий, в этих школах мы найдем много таких сторонников, которые, опираясь на собственное понимание, отходят от предписанного учения и практики, но, боясь выговоров и исключения, все же не решаются даже признаться в этом в кругу сво­их коллег.

Умение

По существу, психотерапия базируется на техниках, возникших из внимательного наблюдения и опыта, которые постоянно совер­шенствуются на основе новых открытий и опыта. Следовательно, здесь есть еще и движение от убеждений и теорий в сторону ремесла, которое должно быть изучено, осознано, отработано и освоено. Но при существующем многообразии познаний и потребностей владеть одним только методом уже недостаточно. Так между школами начи­нается обмен и сближение, создается своего рода ойкумена, внутри которой границы становятся все более и более проницаемыми. Мно­гие терапевты работают чисто ремесленнически. Они изучают мето­ды многих школ и, не привязываясь ни к одной из них, по потребно­сти комбинируют их в своей практике.

Душа и тело

Но, выходя за рамки ремесла, психотерапия, пусть с некоторыми ограничениями, понимается еще и как забота о душе. В первую оче­редь это относится к психосоматической терапии, то есть к той пси­хотерапии, которая во взаимодействии с медициной стремится через душу смягчать и исцелять болезни тела.

Дело в том, что, как показывает опыт, определенные события, к примеру, ранняя разлука с матерью, угрожавший жизни несчастный случай или другие события подобного рода, сказываются позже не толь­ко на душе, но и на теле. В этом случае можно попытаться еще раз «вы­тащить» то, что в свое время причинило душевную боль, а впослед­ствии сказалось на теле, посмотреть на произошедшее, примириться с ним, принимая все так, как было, и тогда, находясь в согласии с такой своей судьбой, найти облегчение и исцеление и для тела тоже.

Приведу пример

Во время курса в Лондоне одна женщина, передвигавшаяся в инвалид­ной коляске, рассказала, что в возрасте двух лет у нее был полиомиелит. От болезни она оправилась, но последние четыре года чувствует себя нездоровой и сидит в инвалидной коляске. Я спросил ее: «А за свое спасение ты тогда поблагодарила?» Как и во многих подобных случаях этого не произошло.

Если кто-то оказывается спасен в опасной для жизни ситуации, он час­то говорит, что он ее преодолел или, еще более резко, что он ее победил. Тогда «Я» чувствует себя героем, у которого все под контролем. Однако в этом случае то, что действует на самом деле, а именно душа, снова отступает назад, оставляя «Я» его судьбу, и, как следствие, нечто Большее вразумляет наше «Я» зачастую весьма болезненно.

Я предложил этой женщине закрыть глаза и сказать в душе: «Если моя инвалидность — цена моего выживания, я рада ее заплатить». Она не захоте­ла, и я рассказал ей об одном молодом человеке, который вследствие детс­кого паралича мог лишь чуть-чуть шевелить головой и одной рукой. На мой вопрос, какая история глубже всего трогает его душу, он рассказал мне одну дзенскую притчу.

Один альпинист срывается со скалы и, держась за канат, висит над про­пастью. Сверху канат грызут мыши. И тут он видит две ягоды дикой земля­ники, растущие на расстоянии вытянутой руки. Он срывает их, кладет в рот и говорит: «Как сладко!»

Затем я спросил эту женщину. «Если ты представишь себе две ситуации — с одной стороны, твою жизнь, не будь в ней болезни, и с другой — твою жизнь такой, какой она была на самом деле, какая жизнь драгоценнее?» Она долго отговаривалась и не хотела отвечать. Потом заплакала и сказала: «Самая дра­гоценная эта».

Это было религиозное свершение, движение прочь от «Я» с его контро­лем к готовности вверить себя Большему и к гармонии с ним. Но именно это свершение становится источником успокаивающей и целительной силы.

Иногда, находясь в гармонии с чем-то Большим, то есть исходя из той религиозной позиции, которая отказалась от желания влиять, душа даже хочет болезни и смерти. Потому что иногда болезнь нужна душе для ее очищения или она хочет умереть, поскольку чувствует, что ее время прошло.

Недавно у нас в гостях была подруга моей жены, больная раком. Она увидела странный сон: глядя во сне в зеркало, она увидела себя без головы. Я объяснил ей этот сон и сказал: «Это сон о смерти». Она сказала мне: «Я не испытывала при этом ни малейшего страха». Я ответил: «Именно. В глубине своей душа не боится смерти».

В душе есть некое движение, стремящееся обратно к первоосно­ве. Когда приходит время, душа начинает клониться к первооснове, и она умиротворена. В этом движении есть какая-то невероятная кра­сота, невероятная глубина. Это вообще самое глубокое движение.

Но есть люди, которые совершают это движение слишком рано. Они вмешиваются в естественное движение. Тогда они вредят своей душе. Таким людям нужно помогать, чтобы они остановились. По­скольку тот, кто отправляется в этот путь до времени, грешит против этого движения. Ибо оно очень тихое и покойное. Но тот, кто тихо отдается этому естественному движению, иногда обнаруживает, что оно останавливается само по себе.

Приведу пример и на эту тему.

Недавно я смотрел телепередачу об одной клинике в Нюрнберге, кото­рая была посвящена подоплекам спонтанных исцелений при заболеваниях раком. В передаче был представлен один пациент, который был проопери­рован в этой клинике по поводу рака, но когда врачи увидели, что болезнь зашла так далеко, что поделать уже ничего нельзя, его снова зашили и выпи­сали домой. Мужчине было ясно, что жизнь его подходит к концу, поэтому дома он сел вместе с женой и написал завещание. Закончив, он ощутил в своем теле что-то вроде рывка, и с этого момента раковые клетки отмерли. Он снова был совершенно здоров.

Что здесь произошло? Мужчина пришел к согласию со смертью, своей судьбой и концом, так сказать, с той первоосновой, из которой жизнь под­нимается и в которую она снова опускается, и это согласие привело к тому, что движение к смерти изменило для него свое направление и привело его обратно в жизнь.

Роковое единство

Однако в родных семьях пациентов бывают такие события и судь­бы, которые, не будучи пережиты ими лично, тем не менее приводят к их тяжелым заболеваниям. Здесь тоже замешано «Я», но особым образом. Например, пациенты часто пытаются сделать смерть люби­мого человека обратимой, говоря им в глубине души: «Я последую за тобой». И часто претворяют эту фразу в жизнь тем, что неизлечимо заболевают, становятся жертвой несчастного случая или тем, что со­вершают самоубийство.

Или человек пытается при помощи магических средств изменить злую судьбу любимого человека, часто даже задним числом, говоря этому человеку в душе: «Лучше умру я, чем ты». Иногда эта фраза тоже приводится в исполнение либо через заболевание, либо через несча­стный случай, либо через самоубийство.

Или же человек пытается своей болезнью и смертью искупить собственную и чужую вину, как будто одно зло можно компенсиро­вать другим, упразднить его или сделать не произошедшим.
Здесь нам тоже одним ремеслом уже не обойтись. Здесь тоже требу­ется психосоматика, сознающая и видящая религиозные подоплеки болезни и исцеления; психосоматика, которая осторожно ведет прочь °ттой религиозной позиции, что стремится магическим образом преодолеть реальность смерти, вины и судьбы, к такой позиции, которая смиряется с этими реальностями и именно благодаря этому находит дорогу обратно ксвоему собственному: к собственному величию и силе, к собственной жизни, здоровью и счастью. И лишь на основе такой позиции семейная расстановка может проявить всю свою примиряю­щую и целительную силу.

Пустая середина

Тут у психотерапевтов возникает вопрос: как им обрести такую по­зицию, как вызывать подобные влияния и их выдерживать? Я над этим особенно не задумываюсь, поскольку солидарен с одним моим другом, неким Лао-Цзы, уже очень давно умершим. Он говорит о том, какое действие оказывает умение Сдерживаться и Удаляться в пустую сере­дину.

У отступающего в пустую середину нет ни намерений, ни страха. Многое вокруг него приходит в порядок словно само по себе, без ма­лейшего движения с его стороны. Это та позиция, которую терапевт может занять перед лицом тяжелых судеб и заболеваний: он отступа­ет в пустую середину. При этом ему не обязательно закрывать глаза, ибо пустая середина вовсе не изолирована от окружающего. Она свя­зана со всем, что происходит. Ведь в это самое время терапевт как бы максимумом своей поверхности, безо всякого страха вверяет себя судьбе и болезни. Отсутствие страха особенно важно. Боящийся того, что может случиться, уже потерял свою силу и способность действо­вать. А он остается и сосредоточенным и открытым всему, у него нет никаких намерений, в том числе намерения исцелить.

В пустой середине (это, конечно, тоже всего лишь образ) человек связан с силами, намного большими, чем «Я» и все его планы. Если человек на это идет, у него внезапно возникают образы-решения, «раз­решающие» фразы или указания к действиям. И он им следует. Слу­чаются при этом и ошибки, это ясно. Но ошибка регулируется иду­щим следом эхо. Так что терапевту, стоящему на этой позиции, не обязательно быть совершенным. В нем нет никакой самонадеяннос­ти. Он просто тих в этой середине. Тогда этот род терапии удается.

Эту лишенную намерений позицию, которая соглашается с боль­ным человеком, какой он есть, соглашается с его болезнью, какая она есть, соглашается с его судьбой, какая она есть, я называю смирением. Это позиция души, не «Я». Поэтому хотеть ее тоже нельзя. Она рожда­ется из гармонии и является истинным религиозным исполнением.

В заключение расскажу еще одну историю. Это философская ис­тория, а может быть, она религиозная или терапевтическая — в ней эти различия сняты.
 
История называется Круг:

Путник один просил другого, который часть пути с ним рядом шел:

«Скажи мне, что для нас значение имеет ?»

Тот ответил:

«Во-первых, важно то, что в жизни мы на время,
что у нее начало есть и до него уже многое было и что она, кончаясь, в то многое, что было до него, впадает. Как у сомкнувшегося круга начало и конец становятся одним и тем же,  так До и После нашей жизни срастаются без швов, как будто не было меж ними времени.  Время поэтому у нас есть лишь сейчас. Еще здесь важно, чтобы то, чего мы достигаем во времени, со временем от нас освобождалось, как если бы оно другому времени принадлежало, а мы, где полагаем себя творцами, орудием лишь были, использованным для чего-то, что больше нас, и снова отложенным. Когда нас отпускают, мы умираем».

Путник спросил:

«Раз мы и совершаемое нами все в свое время существует и кончается, то что значение имеет, когда отпущенное нам время смыкается?»

Другой сказал:

«Тогда и До и После как одно и то же важны».
 
Затем пути их разошлись, и время их, и они беседу прекратили.


Вам понравилась статья? Подпишитесь на рассылку новостей Портала «Расстановщик» и получайте раз в месяц анонсы всех новых материалов на свой e-mail.

Нравится

Философия метода

Автор: Берт Хеллингер
Каталог расстановщиков Выберите город
Сейчас в каталоге: 679 расстановщиков, предлагающие 3197 тренингов и семинаров
Товар недели
Гунхильд БаксаСтруктурные расстановки 1500
Подписка на новости и статьи
Выберите страну и город:
 Подождите...
Страна:
Регион:
Город:
Ваш город (), верно?
Да, верно Нет, выбрать город Без выбора города